Информация

Ищу собаку для больного сына (статья)

Но начинать эту историю надо не с Гриши, а многим раньше.

Врачи говорили Лере сразу, что детей у нее не будет, потому что по внутренностям что-то не так распо­ложено, то есть забеременеть она не сможет, а если вдруг и сможет каким-то чудом, то уж точно не выносит дитя. Потому что матка будет не уве­личиваться, давая место и удобство растущему малышу, а будет вытал­кивать ребенка. Супруги приняли это как данность. Смирились. Со­бирались усыновлять ребенка.

Известие о беременности ста­ло для обоих огромным стрессом. У мужа он перешел в неописуемую радость, у Леры в тяжелое вына­шивание с множеством рисков. Родилась дочка. Ася. В срок. Роды были сложными и тяжелыми, угро­жавшими здоровью и даже жизни ребенка. Это была гиперактивная девочка, которая практически не спала и не давала спать маме. Уско­ренное развитие с ранним само­стоятельным держанием головы, с двумя зубами в три месяца и уже шестью к полугоду, первыми шага­ми в семь месяцев тяжело давалось и ребенку, и родителям...

Потом была печальная беремен­ность, закончившаяся в 19 недель тяжелым выкидышем. За ней по­следовала третья — поначалу «не-вынашиваемая», перешедшая в раз­ряд «угрозы выкидыша», затем — «угрозы преждевременных родов», а закончилась родами в 42 недели. Появилась Варя. Как и ожидалось, были тяжелые последствия, после чего последовал запрет врачей на беременность в течение 5 лет.

Варвару из роддома отправили в «семерку» (РНПЦ «Мать и дитя»), где после обследования маме сооб­щили, что у дочки на 99 процентов аутизм. Считается, что он не лечит­ся. Но Лера вовсе не думала, что это болезнь априори, по ее мнению, это — особенное состояние. А со­стояние было, например, таким: ма­лышка долго и безотрывно смотре­ла в одну точку вместо того, чтобы изучать мир вокруг. Где-то к полу­году к этому добавились раскачива­ния из стороны в сторону и полное игнорирование всех и вся. Пришло время, в которое дети обычно уже откликаются на свое имя, Варя ни­как на него не реагировала. Когда с работы возвращался папа, Варе требовалось минут 20 на то, чтобы вспомнить, кто это, и только потом он мог к ней прикоснуться с тем, чтобы она не закричала. Медики говорили: подождите до года, потом приходите, проведем анализы и по­ставим ее на учет, то есть придите в год и просто подтвердите наличие аутизма. Родители этого, конечно, не хотели: что ж за будущее ожи­дало бы их дочь в нашем-то обще­стве?! Лера решила не ждать. Еще во 'время учебы в университете ее очень заинтересовала тема синдро­ма Дауна и аутизма. Она писала курсовую по аутизму. А еще, перед тем как выйти замуж, ездила к тете во Францию, где поражалась тому, что там не прячут больных деток и есть все условия для жизни осо­бенных детей, которые, вырастая, вполне могут создавать семьи и жить полноценной жизнью — той, какая возможна в их ситуации. Муж ее тети во Франции — пре­подаватель колледжа, чтобы уметь работать с этими людьми, контак­тировать, учить их, обязан разби­раться в таких заболеваниях, как аутизм. Когда он приехал в гости в семью Леры, то долго смотрел и изучал Варю, после чего спро­сил, не аутист ли ребенок. Многое Лера узнала от него. Все эти знания вкупе с интуицией подсказывали ей, как вытащить дочку из лап ау­тизма. Было тяжело, а со стороны часто выглядело жестким, если не жестоким. Например, в доме по­стоянно были гости, которых дочка не переносила. А Лера специально старалась передать ее на руки всем, кому возможно. «Я рассуждала так, — рассказывает Лера, — фи­зический контакт не любишь? — на тебе его побольше, пусть тебя по­трогают, пожмякают, потискают. Не нравятся яркие цвета? — на тебе их, да поярче. Мы все время куда-то ходили с Варей, не было дня, чтобы просидеть дома. То есть как можно больше раздражителей, что­бы острота заболевания постепенно притуплялась. При аутизме человек закрывается сам в себе. Он не вос­принимает физического контакта, прикосновений и вообще общения с кем-либо. Мы Варю буквально впихивали в жизнь». Таким образом Лера социализировала дочь, приу­чала ее к жизни в обществе, иначе, боялась она, потом будет поздно.

И вот на этом фоне борьбы за Варю, когда все остальное в жизни, казалось, стало неважным, Лере по многочисленным анализам и УЗИ диагностируют быстрора­стущую опухоль. Взяли биопсию. Молодую женщину готовили к опе­рации. Правда, у Леры были мысли, что это не опухоль, а беременность. Скорее, даже не мысли, а некое вну­треннее знание. Но: «5 лет нельзя», съемная однокомнатная квартира, работает только муж, отсутствие полноценного сна к тому време­ни на протяжении уже почти трех лет — все эти «отягощающие об­стоятельства» огромным комом упа­ли на чашу весов, и Лера просила Бога о том, чтобы Он не давал ей этого ребенка. «Пусть он уйдет, не надо его».

В течение первых 6-7 недель Лера пила прописанные ей врача*ми очень вредные гормональные пре­параты. Потом, в разгар атипичной пневмонии в больницу в тяжелом состоянии попал Игорь, муж Леры. Она каждый день ездила в больни­цу, по пути перенося пневмонию на ногах и принимая сильнейшие антибиотики. О том, что беремен­ность все-таки есть, Лера узнала в 20 недель, когда почувствовала шевеление. Борис Мильхеорович Войткевич — врач 2-го роддома, после рассказа Леры о том, что именно она пила и принимала эти 20 недель, с горечью воскликнул: «Ты понимаешь, что после приема всего этого там у тебя нет ничего живого?! Ты отравила своего ребен­ка! Он просто не мог развиваться нормально. У него атрофировано все!». Он настаивал на прерывании беременности. На всякий случай отправил на УЗИ. Выяснилось, что каким-то чудом ни один принимае­мый матерью препарат не затронул ребенка вообще. Его просто обошло стороной. К тому же выяснилось, что это мальчик — мечта Леры.

В 33 недели Лериной беременно­сти старшенькая Ася слегла с тяжелейшей пневмонией. Все произошло очень быстро. Детку буквально вы­таскивали с того света. Выкарабка­лись. 31 марта выписались. А 9 мая дубль два: все то же самое — один в один — у Аси развивается ско­ротечная пневмония. Дочку надо забирать на скорой, а у Леры откры­вается сильнейшее кровотечение. Скорая отвозит ее с преждевремен­ными родами в ближайший роддом. Перед отъездом Лера обещает Асе, что непременно заберет ее из боль­ницы. Это обещание дочери она держала в голове всю дорогу, чтобы не отключиться. Потому что была уверена, что если она позволит себе потерять сознание, то уже не вер­нется в этот мир, надо держаться. Кровопотеря только по машине ско­рой составила полтора-два литра, отслойка плаценты на 80 процентов. Потом оперблок, попытка сделать масочный наркоз была безуспешной — газ из баллона не посту­пал, вену найти у роженицы было невозможно. Все то время, пока Лера лежала на столе в ожидании операции, она уже не чувствовала шевелений ребенка...

«Когда привезли в палату, я с трудом приходила в себя, был вколот морфий, кругом все плыло, а тут медсестра подсовывает мне какие-то бумаги на подпись, гово­ря, что это разрешение на привив­ку, — рассказывает Лера. — Но по предыдущим родам я помню, как выглядит разрешение на прививку, здесь — не то, как-то многовато бумаг. Но читать я была не в со­стоянии и предложила принести их позже, когда до истечения ого­воренных там 12 часов останется час. К назначенному времени мое состояние было немногим луч­ше (морфий, оказывается, кололи дважды в сутки), но я попыталась-таки прочесть бумаги. Выхватыва­ла глазами фразы: «передать для дальнейшего исследования в 7-ю клинику», «мать отказалась». До меня начинает доходить, что про­сят подписать отказ от ребенка. Естественно, я возвращаю бумаги неподписанными, на что медсестра начинает говорить: «Ну зачем он вам? Он не выживет. У вас и так двое деток уже. Вы его просто похороните...» И в этот момент у меня выстреливает память: «Ты ж сама хотела и просила Бога не давать этого ребенка! Он же был тебе не нужен! Вот и получи!»

Малыш родился мертвым, его реанимировали (когда сына переводили-таки в «семерку», Лера прочла в карте фразу о «ме­роприятиях по оживлению в род-зале»). Мать приходила к кювезу сына — «гробу стеклянному» — и могла только смотреть на него. Трогать малыша было нельзя — она была источником инфекции, лю­бой, которая могла стать для него смертельной. Зрелище было тяже­лое — кроху опутывали провода, капельницы, он был на аппарате ИВЛ. Имя ему дали Григорий...

Когда сыну исполнился месяц, его выписали. Развернув младенца дома, Лера с ужасом обнаружила, что левая половина тела сына не­подвижна. До этого она выхажи­вала свою бабушку, у которой был левосторонний паралич после оче­редного инсульта, и тут увидела аб­солютное сходство: неподвижность конечностей, полуприкрытый глаз, которые ни на что не реагировал и не моргал. Родители начали бить тревогу, бегать по врачам. Момен­тами Лера чувствовала, что сын уходит, и тогда она просила Бога оставить его жить: «Пусть болячки будут, мы справимся, но только пусть он выживет. Я перед ним очень виновата, я знаю. Но я все сделаю, только пусть он живет. Не дай ему уйти, Господи!»...

А дальше, говорит Лера, как буд­то Кто-то взял за руку и вел куда надо.

Вышли на хорошего врача-невролога в той же «семерке». Та отправила на УЗИ с допплером головного мозга, которое опреде­лило у Гриши «ярко выраженные последствия инсульта с некрозом клеток головного мозга». Врач ска­зала: «У вас есть два месяца. Если до трех месяцев он начнет рабо­тать руками-ногами, то будет жить и будет нормальным. Нет — зна­чит нет». Лера спросила: «А что же нам делать?» На что получила ответ: «Собаку завести!» Лера по­думала, что доктор так шутит, но на всякий случай задала следующий вопрос: «Какую?» — «Сенбернара или чау-чау, лучше чау-чау — они спокойнее, поменьше, шерсть аллер­гии не вызывает». Посмотрели дома с мужем в интернете цены: щенок сенбернара в районе тысячи дол­ларов, и есть они только в Москве. Чау-чау — триста. Но семье, где трое детей, работает только папа, на аренду съемного жилья уходит аккурат триста долларов ежемесяч­но, плюс дорогие препараты и ре­гулярный массаж Гриши, надо было сильно напрячься, чтобы найти эти деньги. Найти надо было и собаку, причем девочку (материнский ин­стинкт), желательно возраста Гри­ши, чтобы росли вместе...

За два месяца нужно было сделать много чего: массажи, гимнастики...

«Это был настоящий садизм, — рассказывает Лера, — я видела, что сыну больно, к нему невозможно было прикоснуться — у него болят мышцы, голова. А что такое нар­котическая ломка у двухмесячного малыша — этого лучше никому и не знать (оказывается, как мы узнали позже, Грише был назначен нарко­тический препарат, и его надо было снижать постепенно, а мы пропи­ли курс, как было велено, и резко перестали). Сыночка просто выги­бало дугой, в узел скручивало. Были такие моменты, когда я думала, что пусть он лучше умрет, только бы не мучался вот так. Я понимала, что у меня ничего не получается, что я больше не могу над ним из­деваться, не могу выкладывать его на стол и постоянно растягивать, мне казалось, что у него мышцы рвутся. Он кричал криком, а я над ним ревела».

Как раз тогда, когда сил боль­ше не осталось, появилась Карина -— собака. Грише было 3 месяца. «Мы дали объявление в интернете, что больному ребен­ку нужна собака, — рассказыва­ет Лера. — Просили с рассрочкой. Только разместили, через пару дней звонит женщина: «по объявлению». Это вообще чудо. Возраст щенка как раз три месяца, девочка, окрас, как я хотела, черный. И досталась она нам за 5 тысяч белорусских ру­блей — чисто символическая плата, на тот момент это было неполных два доллара. Почему? Потому что в свое время у этой женщины со­бака появилась точно так же — для сына».

Скорее всего, Карина понима­ла, зачем ее сюда привезли: един­ственный, на кого она изначально не рычала, был Гриша. Первым де­лом она легла в дверях комнаты, где он находился. Ночами она спала вдоль его кроватки. Она сама так решила.

Гришу выкладывали на кровать, а собака начинала его покусывать — именно парализованную часть тела. У Леры было ощущение, что Кари­на стимулировала какие-то нерв­ные окончания. Она спрашивала у массажистки про эту «грызню», на что та отвечала: «Пускай. Она ему делает такой массаж, какой я при всем желании никогда не сделаю». На Грише при всем при этом не было ни одной царапины. Через неделю после появления Карины Гриша улыбнулся всем лицом — ей, собаке. Еще через неделю парализо­ванной рукой он погладил ее.

Карина учила его ходить. Гриша на ней повисал, держась за бока, а она очень медленно шла— малыш одной ножкой переступал, а вторую подволакивал. Так собака научила его делать первые шаги. Она его са­жала, таскала, переворачивала, мор­дой толкала, понуждая его ползти, заставляла переворачиваться. Она обращалась с ним как со щенком. Выхаживала. Она жила с ним. А он ее кусал, царапал, выдирал ей шерсть, и собака, та, которую взрос­лому просто так не погладить —• она достаточно агрессивная, — терпела от него все. Гриша вставал на ли­нолеум, хватал ее за хвост, и она его катала. Это при том, что мама Леры как-то нечаянно наступила на Карину, и та ее тут же укусила. «Грише Карина прощает абсолютно все, — говорт Лера. — И появилась она именно тогда, когда я поняла, что все, я больше не могу, у меня ничего не выходит... Поэтому этой собаке я буду благодарна до конца своих дней».

В год Григорий был нормаль­ным адекватным ребенком (правда, повадки у него полусоба­чьи). Сейчас он самый шумный, непоседливый, шкодящий везде и всюду ребенок. «Терминатор, — смеется Лера. — Для наших детей мы с Кариной две мамы. Она со­вершенно очеловеченная собака. Никаких команд с моей стороны не признает, но с ней всегда можно до­говориться по-человечески. Ее про­сишь, она делает. Ей приказываешь, она игнорирует. Мы с ней гуляем, например, и я говорю: «Кариша, пойдем домой, у меня сильно болит спина». Она разворачивается и идет к дому, как бы сильно ни хотела гулять еще. Точно так же и я. Если вижу, что ей плохо, я бросаю все дела и сижу со своей собакой».

С появлением Карины Варя начала разговаривать. Ася стала спать и перестала кричать по но­чам. Собака изменила жизнь всех членов семьи. «Сейчас я знаю точ­но, что все в жизни Господь дает для чего-то, — делится Лера. — Когда я подозревала беременность с Гришей, я просила Бога, чтобы не было ребенка. Голый эгоизм. Бог меня услышал. Сейчас та же съем­ная квартира, и деток уже не двое, а трое, и снова узнали о беремен­ности, но даже мысли не допуска­ла, чтобы его не было, — радость была огромная. И как проверка на вшивость — в шесть недель бере­менности мне сказали, что этот ребенок меня убьет: имплантация пошла в кесарской рубец, отслой­ка, кровотечение на фоне анамнеза я просто не переживу. Говорили, что моя матка не выдержит рас­тяжения даже до 12 недель. «На аборт в срочном порядке. Подумай о том, что есть трое деток». Но я решила, что пусть будет так, как угодно Богу. Если Богом дается, оно должно быть.

Все, что говорится кем-то — вра­чами, людьми со стороны — не са­мое главное. Они всего лишь люди. Есть Бог. И вот как Он решит, так и будет. Когда все вокруг против, достаточно просить. Только искрен­не, с верой. И будет вам. Я просила Бога дать Грише жизнь. Я мозгами понимала, что не выживают люди с некрозом, т.е. отмиранием клеток головного мозга. Но он же выжил! И функции, которые должны были выполнять умершие клетки, взяли на себя другие клетки.

Я ведь могла отмахнуться от слов врача про собаку, закрыть дверь в эту возможность, и неиз­вестно, что бы мы имели на се­годняшний день. Могла подписать бумаги, которые мне подсовывали еще в роддоме, и я бы больше ни­когда не увидела сына. Но как-то сквозь смутную пелену наркоза я понимала, что не надо этого делать. Кто мне подсказывал? То есть Господь посылает возмож­ности, наша задача —- поверить, порой в казалось бы невозможное, даже абсурдное, и попробовать. Откуда-то идет помощь. Надо только открыться навстречу ей. Я верила, очень верила, что с сы­нулей все будет хорошо. Потому что вот там, наверху, есть защита. Сейчас я абсолютно точно знаю, что если Бог дает или забирает, то, значит, так должно быть. Бог дал и Бог взял — не просто так. Все, что дается, оно дается для блага. Даже если ты этого сейчас не по­нимаешь.

Я не верю в то, что это меня Бог наказал. Бог не наказывает. Урок дал. Чтобы поняла: думай, о чем ты просишь, и стоит ли об этом просить. Потому что ведь это могут дать. Я просила — не надо ребенка. «На, получи. Я забираю твоего ре­бенка, раз он не нужен тебе, Я за­беру его Себе». Если бы я сразу, когда поняла, что беременна, обра­довалась и ждала бы этого ребенка, если бы вместо «Боженька, забери», я сказала «Боженька, спасибо», все с сыном было бы хорошо. Я уверена в этом. И второе. Когда Господь увидел, что я раскаялась, поняла, что это я виновата в том, каким родился Гриша и каким он был вы­писан домой, Он дал мне помощь в виде собаки. Это такое Его про­щение. И ребенок, который вот-вот родится, — это тоже, я считаю, Его прощение и благословение. И ког­да мне сказали, что этот ребенок меня убьет, я уже не слушала ни­кого. Я знаю больше, чем простые люди, мне Господь открыл многое. Он научил меня. Я не просто верю в то, что Бог есть. Я вижу Его. Бога вижу. В Грише. И слава Ему за все, что есть в моей жизни».

P.S. Ася нынче пошла в 1 класс. Варя ходит в садик, нормально об­щается с людьми — обычный ребе­нок. Со дня на день с Божией помо­щью родится (может, пока печатался номер, уже и родился) четвертый ребенок. Пару месяцев назад семья переехала в новую квартиру. Поми­мо Карины, которая защищает всех детей в принципе, в доме живут еще две собаки: одна тоже чау-чау (по мнению Леры, «в этих собак функ­цию спасать детей встроил Бог»), вторая дворняга, которую после безуспешных попыток пристроить в «добрые руки», спасая от голодной смерти, домой принесли дети.

Гелия ХАРИТОНОВА

 

Царкоўнае слова. – 2013. - №37. – С.10-12



Вернуться в раздел Информация

Рассылка новостей


Всего подписчиков: 27

Мы в социальных сетях

"ПРЕДАННОСТЬ ДРУГУ"

Пинское учреждение по защите животных

"С добротой по миру"

Пинское благотворительное общественное объединение

Пинский бизнес-каталог

Адреса и телефоны магазинов и фирм, реклама, анонсы, новости Пинска, афиша, курсы валют, интерактивное меню, пинская барахолка и многое другое!